В деревне Ключёвка жил дед Николай. Человек он был хозяйственный: огород копал, крышу чинил, дрова колол. Но была у него одна тайна, о которой знали все, кроме бабки Марьи. Дед гнал самогон.
Делал он это тихо, по ночам, когда деревня засыпала. Сарай запирался на крепкий засов, свет не горел — только тусклая лампочка под потолком чуть освещала медный змеевик да стеклянные банки на полке. Брага стояла в углу, тихонько пузырилась, будто шептала: «Не выдавай». А дед только усмехался в усы: «Я своё дело знаю».
Гнал он не на продажу. По крайней мере, сам так говорил. Просто для себя, для «лекарства», для «согрева в холода». Но по ночам, когда бабка Марья крепко спала, дед тихонько наливал себе стопочку, садился у печки и тихо бормотал: «Ну, будем здоровы». И выпивал. Потом ещё одну. И ещё.
Бабка Марья ничего не подозревала. Ну, ходит дед какой-то задумчивый по утрам, ну, нос у него чуть краснее обычного — мало ли причин. То дрова колол, то на солнце перегрелся. А если и чудился ей иногда странный запах в сарае — так это, мол, картошка подгнивает или мыши где-то сдохли. Она и не думала, что это запах самогоноварения.
Но однажды всё пошло наперекосяк.
Вечер выдался холодный, ветреный. Дед Николай как раз закончил очередную перегонку и решил «снять пробу» прямо в сарае. Налил маленькую стопку, выдохнул, опрокинул. Потом вторую. Потом подумал и налил третью. А потом ещё одну — «для ровного счёта». И вот тут-то ноги у деда стали ватными, а голова пошла кругом.
Он кое-как выбрался из сарая, прикрыл дверь, постоял, покачиваясь, и решил: «Дойду до дома, лягу спать, бабка ничего не заметит». Но дойти до дома он не успел.
По дороге дед свернул к уличному туалету — старому, деревянному, с прогнившей доской на полу. Он был построен ещё в советские времена и давно требовал ремонта, но никто не брался: «И так стоит, чего трогать?»
Дед зашёл внутрь, закрыл дверь, а дальше случилось вот что: нога его провалилась сквозь прогнившую доску. А следом — и вторая. И сам он рухнул вниз, в яму, с глухим «бум» и удивлённым «Ой!»
Оказалось, что туалет давно не чистили, яма была почти полной, а доски сгнили до такой степени, что не выдерживали даже лёгкого шага. Дед Николай оказался в ловушке: внизу, в темноте, в тесноте, и выбраться никак не мог. Он дёргался, упирался руками в стенки, пытался подпрыгнуть, но всё было бесполезно. Яма была глубокой, стены скользкими, а силы после «пробы» быстро таяли.
Так и просидел он там всю ночь. Сначала ругался, потом звал на помощь, но деревня спала, и никто его не слышал. Потом он затих, посидел, подумал, а потом даже немного задремал — от усталости и от выпитого.
А утром проснулась бабка Марья. День начинался как обычно: печка, каша, курица, проверка огорода. Но было у неё одно дело, без которого утро не начиналось. И вот она пошла к туалету, ничего не подозревая.
Подошла, взялась за ручку, потянула… и вдруг услышала снизу хриплый голос:
— Марья, не открывай! Тут я!
Бабка отшатнулась, перекрестилась и чуть не упала.
— Николай?! Ты что там делаешь?!
— Да провалился я! — крикнул дед снизу. — Доски сгнили, вот и рухнул!
Бабка сначала не поверила, потом рассердилась, потом испугалась, а потом поняла: надо звать на помощь.
Она побежала по деревне, крича: «Люди добрые, помогите! Дед Николай в туалете застрял!» Сначала мужики подумали, что бабка шутит. Потом решили, что она сошла с ума. Но когда прибежали к туалету и услышали снизу недовольный голос деда, поняли: дело серьёзное.
Собралась вся деревня. Кто-то принёс верёвку, кто-то — доски, кто-то просто стоял и смотрел, прикрывая рот рукой, чтобы не рассмеяться. Но смеяться было рано: вытащить деда оказалось не так-то просто. Яма была глубокая, скользкая, а дед, хоть и был крепким, после ночных «проб» особой ловкостью не отличался.
Сначала пытались вытянуть его на верёвке. Дед ухватился, мужики потянули… и тут верёвка скользнула у него из рук, потому что ладони вспотели, а сил почти не осталось. Дед плюхнулся обратно, ругнулся и сказал: «Да чтоб вас!»
Потом придумали опустить лестницу. Но лестница была короткой, и до дна не доставала. Дед прыгал, тянулся, но никак не мог ухватиться.
Тогда решили разобрать туалет. Аккуратно, чтобы не уронить деда ещё глубже. Мужики взялись за дело: снимали доски, разбирали стены, открывали небо над ямой. Дед сидел внизу, мокрый, усталый, смущённый, и только бормотал: «Вот стыдоба-то…»
Наконец, когда стены почти разобрали, один из мужиков спустился вниз, подставил плечо, крепко ухватил деда, и вдвоём они выбрались наружу. Дед вылез, отряхнулся, посмотрел на остатки туалета и только вздохнул: «Ну вот, теперь новый строить придётся».
Деревня хохотала. Кто-то хлопал деда по плечу, кто-то подшучивал, а кто-то сочувственно качал головой. Бабка Марья стояла в стороне, скрестив руки, и смотрела на мужа строгим взглядом.
— Ну, Николай, — сказала она наконец, — хватит уже с этим самогоном. Того гляди, не в туалет провалишься, а в беду.
Дед только опустил голову и кивнул.
С тех пор самогон он гнать перестал. Ну, по крайней мере, все в деревне делали вид, что перестали верить в его «лекарство». А туалет построили новый — крепкий, надёжный, с толстыми досками и крепким фундаментом. И дед Николай, проходя мимо, всегда останавливался, смотрел на него и тихо говорил: «Память…»
А деревня ещё долго вспоминала эту историю. И если кто-то начинал хвастаться, что «ничего не боится», ему тут же отвечали: «А в туалет падал? Вот и молчи тогда».